Вот жила пристарелая девушка у попа. Однажды [в] прикрасный день пошла за водой и вздумалась, што «и я остарею, дитёй у мене нету — при ком я буду жить? Ну, кабы я двух сыновьёв родила, я окол них могла бы прожить».

Размахнула колодязь она вядром. Вдруг и упали два пузырчика. Выпила она пузырчик — показался вкусный такой, распячатала другой — другой выпила. Чувствуя себе она в положеньи. Вот так это было: чувствуя себе она ни по годам, а по часам, сорок часов вышли — она взадалась рожать. Родила двух сыновей, собрали кума и куму, пошла кстить. Одново назвали Михал Водыч, другой — Николай (Оговорка сказительницы) Водыч. И они в 24 часа выросли — на 24 всё равно как им года. Один пошел в кузню себе заказывать луч (т.е. лук — М.Н.), но ни [о]дин луч, а на [о]боих пару. Другой пошел ружья заказывать, пару тоже, двадцатипятипудовалых две стрелы. Михал Водыч и говорить:

— Ну, братец, подемте охотиться.

Попрощались они с матерью — слезна она залилась, во слезах речи говорила: «Я себе дитей кормить ни дождалася!»

Идуть они — ляжать зайчиха с зайчатами. Наводють они ружья её бить. Зайчиха человечьим им голосом и говорить:

— Михал Водыч и Иван Водыч, ни бейтя мене: я по зайчоначкю вам дам!

Дальше проходють — ляжить лиса с своими детеняткимя. Наводють они ружья её бить. Лиса им человечьим голосом говорить:

— Михаил Водыч и Иван Водыч, ни бейтя мене: по дитеначкю дам!

Едуть — ляжить волчиха с волченятами. Наводют они ружья её бить. Волчиха человечьим голосом говорить:

— Не бейтя мене: я вам по волчоначкю дам! Дальше идуть — ляжить тигра. Наводють ружьё её бить — она человечьим голосам тоже им говорить:

— Не бейтя мене: я вам по тигрёначкю дам! Дальше идуть, ляжить ильвица. Прицеливаютца тоже ее бить. Она человечьим голосам и говорить:

— Я вам по львеначкю дам!

Идуть они — ляжить кракадица. Прицеливаютца они её бить. Она человечьим голосам говорить:

— Ни бейтя: я вам по кракаденачкю дам! Соколо сидить — прицелились они ево бить. Он человечьим голосом говорить:

— Ни бейтя: я вам по соколёначкю дам!

Вот сбрали они всю свою охоту и пошли вместе охотиться. Идуть они по дороге, и пришли им три дороги врозь; на одной написано: итить — вживе не быть; а на другой написано: счастья не будеть. А на третьей: итить — нижинатому быть. Вот они так поконалися, и достается у них середняя дорога — пустая. Михал Водычу досталоси по той дороге, иде ниживому быть. В разные стороны пошли. Шел Михал Водыч и пришел — один кабак стоить окол дороги, за 40 верст от дороги. Цыловальник и говорить:

— Зачем ты зашел, парень, сюда, у нас победа (Беда) в деревне! Змей Горыныч почти всех поел, живеть у море.

— А как он йисть у вас? — спрашиваеть Михал Водыч у целовальника.

— Да как — у моря есть присталь, на присталь по чиловеку водють.

— А можно ево, — говорить, — посмотреть? Цыловальник отвечаить:

— Да можно, коли, — говорить, — ни убоитеся.

—А в какую времю?

— Да раннею зарей. Взавтре повязуть царскую дочерю на съеденье.

— А чуть ли ему не удастся царскую дочерю съесть, пойду посмотрю.

Взял свой меч-кладенец и свою рус[с]кую саблю; приходить он к этой башне.

— Здраствуй, красавица.

— Здраствуй, молодой вьюнаш. Зачем тебе бог сюды занёс? Я по неволе.

— А я по охоте.

— Я погибну — и тебе тут ни уйтить.

— Ну, да што бог дасть; ну-ка слезь сюда, погутарим с тобой. Не боле два часа говорили. Земля трясеться, зверь несётся, столбом огонь из нево. Слезно заплакала Марья-королевна.

— Ня плачь, душа моя, останессы живая!

— Эх, дорога я б тебя подарила!

Остаецца долятеть Змею версту. Взял он свою оружью и встал под мостом.

Подлятае над мостом:

— Русь-кось пахне! Михал Водыч отвичае:

— Што за Русь? Сам я Михал Водыч!

— Драцца, аль мирицца? — Змей спрашиваеть.

— Не затем шел, штоб с тобой мирицца, а затем шел, што [б] драцца!

Только зверь помахнул, а он с нево голову снес, а змей трехголовный <...>. Не управилси он перевернуться — он другую смахнул. Змей заревел, на камень сел. Тае (В то) мигнавенье — он и третью снёс. Изрубил ево на куски и собрал ево кости. Ляжить камень двадцатипудовалый. Отвалил он камень и поклал эти туда кости.

Подошел он к Марье-царевне, обнял и поцаловал. С аменнова пальца кольцо взял. И взял её за руку, пошли они да царсково дворца. Отстаеть он от ней в кусты. Иде не был Чугункин-цыган (за водой с бочкею!)

— Эй, Марья-королевна, садись, подвязу!

— Ну да што — знакомая лицо; я от испугу приустала — могу с вами подъехать.

— Ну, Марья-королевна, каким способом осталась?

— Мне бог дал.

Задумал цыган на ней жаницца.

— Марья-королевна, говори, што я тебя исстарал, а то все равно исхичу!

Некуда ей была девацца: все равно на смерть блаславили. Некуда девацца, а не хочецца с белым светам расставаться. Подумала: «Наверно он исхитить, нихто из наших не знаеть».

— Ну, што, дашь заклятье, што я тебя исстарал? Ну, што ж, дала. Шибко лятить на двор цыган с Марьей-царевной. Мать с отцом увидала вживе (Живой ) ихнюю дочь.

— Што такое, нихто не ворачивался, а моя дочь осталась жива!

А цыган подлятае:

— То-то я, отстарал. Спрашивають ее:

— Маша, верно?

— Да, верно, мамаша.

Тут цыгана давай угощать. Это большую сястру водили, а их есть три у царя: Маша, Катя и Дуня. Теперь Катю на утре весть туда. Тем [же] образом посадили ее, нарядили, как к смерти, и отвели.

Михал Водыч разговаривае с цаловальником:

— Еще кого?

— Да ещо царскую дочерю.

— Пойду ещо посмотрю. Приходить.

— Здраствуй, красавица.

— Здраствуй, добрый молодец. Зачем тебя бо[г] принёс? Я по няводе.

А он отвичае:

— А я по охоти. Слезь сюда, погутарим мы. Она слазя и говорить:

— Я погибну — и ты пропадешь.

— Нет, што бог дасть. Слезла она, с ним поговорили.

— Как живёте?

— Нам весело, а у тебе на душе не благо.

— Я знаю, знаю!

— А што с тобой?

— Все равно смерть.

— А я вам уверяю, што вы живы останетесь.

— Штобы я жива осталася, я не знаю, чем бы мой папа вас наградил!

— Нихто мене не може наградить, кроме бога. Если мене бог здоровья дасть, я всем награжден. Слышить Катя гул земли.

— Э, молодец, разговор мне пристанавливаете!

— Э, не робей, ничего не буде! — Михал Водыч уговаривае её. Нет уж: огняный столб показался, душа её скорбить, а [в] нем больше: ну, как такая красавица погибнеть с ней!

Остаецца ему [Змею] как на версту — уходить он опять под мост. Этот Змей шастиголовой, еще больше жара от нево. Под-литае он к мосту:

— Русь-кос[т]ь пахне! Михал Водыч отвичае:

— Што за русь-кос[ь]? Сам я Михал Водыч!

— Слыхал, слыхал я про нево.

Рассердился Михал Водыч, махнул — так с нево три головы смахнул, не управился [Змей] перевернуться — он остальные три смахнул. Порубил он их на мелочь, как все равно лапшу. Взял он их, опять под камень положил вместе с тем. Подходя он к ней. Кинулась она к нему, обняла, поцаловала и перстень оддала свой имянной. Недалеко они с ним шли. Он пошел в свою сторону — она домой.

В одно время Чугункин-цыган еде за водой, сустрел Катю:

— Садись, я тебе подвезу. Разговаривае:

— Каким ты способом осталася? Отвичала Катя сест [р] иными речьми:

— Да так бог дал.

— Скажи, Катя, што я тебя отстарал, а то все равно я тебя исхичу.

Она хочь и не дюже страшно боицца, а не хочецца с белым светом расставацца, подумала Катя: «Да и правду схитить!» Тут приехал он на двор — обрадовались родные, стали обнимать, цаловать, водкой угощать.

— Правда, Катя, отстарал он вас? <....>

— Правда, — скрозь зубы сказала.

Кате у Маши хочецца спросить. Ну, как заклятье Катя дала, она ни скаже никуда. А сё-так на уме думае: «Ни он нас отстарал». Катя догадалась, што и Машу этот отстарал.

Ну, Дуня, — та ничего не знае, она цыгана больше угощая. Штобы он ее спасил. А у цыгана душа холодная, он ничего не знае.

— Ну, цыган, подем мы с тобой вместе, пожалуйста, спаси мене.

Цыган говорить:

— Ну, Дуня, ня брошу, ня брошу вас!

А сам глядить, как бы уйтить: цыган-то знаить, што он ее ни спасить, а все-таки — цыганская природа, они все обманывать — в глаза-та он ей лястйть, а все норовить вперед ее пустить. Вядуть Дуню на ту же места. Убрали так же. А цыган в назир-ку (Следом); ее посадили на башню, он стал за куст, глядить, што будеть, и сабе думает: «Я тогда удяру, я далёко стою».

Приходя Михал Водыч туда.

— Здраствуй, красавица.

— Здорова, добрый молодец, зачем тебе бог занес? Я по неволи.

— А я по охоти.

— Я буду умирать — и ты не уйдешь.

— А почиму ты умрешь?

— А Змей прилетать — тебя съесть.

— Не, подавицца.

— Ня столькя народу поел — ни подавился, а мы теперь — пустяшная дела. Поел — ни поглядел.

— Нет, — Михал Водыч говорить, — теперь, может, глаза продерёть — увидить нас.

Но все-таки у ней сердце не спокойно, на душе скорбить. Змей несецца — земля трясецца, об двенадцати голов — ище ня видна, а слышна.

— Слезь-ка сюда, поищи мене (Поищи в голове), — Михал Водыч ее просить. А сам привязал двадцатипятипудовалый камень над собою. Слез он суды, лег он к ней на колени и сказал:

— В случае, я засну, — отрежь веревку, штоб упал камень. (Он богатырским сном ведь заснё).

Потом она искала, искала — он заснул. А тот лятить— от нево жарко. Она заплакала — капнула сляза и яму щеку сожгла. Побег он под мост.

А кода он пошел из двора, приказал он цыловальнику — ево ахота [охота] заперта за двенадцатью дверями — налил он им стакан вина и приказал смотреть на нево: как он закипить, тогда ево ахоту пустить.

Он сидел смотрел, смотрел и уснул. Он кипел, кипел, лопнул и — ему в шшоку. Тут он вскочил:

— Ах, говорить, я опоздал!

Они уж одиннадцать дверей прогрызли, осталась одна. А тут уж Михал Водыч сразилси с Змеем Горынычем драцца. Как махнул саблей, прямо шесть голов с няго слители, в другой махнул — другие шесть голов. Ни управилси Михал Водыч — Другие шесть выросли. До трех раз эти головы выросли. У нево стря- , ла переломилась — стал уж змей забирать ему руку, жевать. Иде ни была охота, наскочила на Змея и всево ево растирзала. Собрал он кости и поклал под камень.

Чугункин-цыган стоял за кустом и видел этыю драку. Так сильно испужалси, паки усралси. Ня только яму Дуню спасать — он парчешки ни надене. Дуня к Михал Водычу подбижала, обняла, поцаловала, с руке кольцо оддала, раненую руку, с себя платок сняла, связала.

Проводила она ево и пошла домой. Иде не был Чугункин-цыган, подскочил к ней:

— Ну, Дуня, говори, што я отстарал.

Той ни хоцца говорить, што он отстарал... Догадалась, што он так и других сястер «отстарал». А яму не говорить: «А то, — думаеть, — он и мене исхитить!» Допрашивае он её;

— Ну, што, Дуня, скажешь? Она скрозь зубы сказала:

— Ну, скажу.

А тут царь с царицей ждуть свою дочерю. Вот цыган весел и пьян, румян и кудряв:

— Ну, теперь, матушка, я буду жаницца! Царь от этово ни отпираецца:

— Выбирай, какую угодно, из трех.

Больше Дуня ему ндравицца, взять ее стараецца. Тут беседа собираецца, в кабак за водкой посылаецца. Михал Водыч когда пришел, не велел никому вина без ево [с]проса давать. Цыловальник спрашиваеть:

— Хто ты?

— Я царь.

— Михал Водыч, тут приехали за водкой.

— Не велено выдавать.

— Почему так? Нас царь прислал.

— Какой там царь, у нас свой царь! А Михал Водыч не велел давать, всех помелом велел гнать. Приезжаить тут ихний посланник:

— Што там?

— Водки ня дали.

— Почаму так?

— Да у них царь так [без спросу] ни давае.

— Как так царь? Я царь. Девки догадались.

— Поедем, батюшка, посмотрим, што там за царь. Приходить царь:

— Отворись! — он ево помялом. Рассердился царь:

— Ну, пустите посмотреть, какой он есть.

— Нет, ня велел пускать, — говорить.

Там уж стенку рубють, пропиливають. Пропилили стенку — кинулись девки: та угадала свою кольцо, та угадала перстень. Третья говорить:

— Вот, батюшка, моя кольцо и полотенца. «Ну што, — думаеть, — пробудить не пробудишь: заснул на двенадцать суток; а через двенадцать сулился встать!» Ну, ей ня терпится. Один из охвицеров и удумал:

— Давайте привезем орудие и духовую музыку! Приве[з]ли — как ударили в орудья, заиграли в музыки! Вдруг он тут — проснулся:

— Ах, — говорить, — я проспал!

Кинулись девки, обняли ево и круг яво плачуть; он растерялся, глядить и не знаить, што с ними говорить. Дуня перед ним стоить.

— Успокойся — говорить. Продрал глаза и говорить:

— Успокоился, успокоился, Дуня, я. Тут спросили цыгана:

— Ты отстрадал?

— Я.

— А видал, хто хотел их съйисть?

— Видал.

— Ну, пойдем.

Он привел из к этому каменю.

— Иде кости?

 

— Вот [о]ни.

Пердел, пердел цыган — не мог поднять. Михал Водыч поднял:

— Вот кости.

Схватил цыгана и положил туда, и пошли они от этыва ка-меня.

Стали они беседу справлять. Михал Водыч на Дуне жанилси и много ни мало он жил, время проводил. И штой-то грусть ево в[зя]ла.

— Ну, прощай, любимая жана, пойду я на охоту! Пошел он охотиться. Ходил по лесу. Напался на нево золотой заяц. Гонял за ним целай день и ево не поймал. Обночился он ночевать. Развел он огонёчик с своей охотою. Сидить [еду] разогрявая, вятчинку поядая — охота круг няво. Иде не была старая старушка.

— Здравствуй, молодой чилавек.

— Здорова.

— Пусти мене обогрецца!

— Иди.

— Я боюся.

— Не трони моя охота.

— На поясок, свяжи охоту.

Тот не поленилси, на ее охоту убедилси — связал свою охоту. Охота окаменела; она кинулася на нее и заела.

— А, сукин сын, кода попался! Ты изрезал моих сыновей — теперь я тебя заем.

Нарезала ево на куски и унесла в кусты.

Тот брат загрустил, Иван Водыч: почарнело ево ружье. «Эх, брата вживе нет!» Пошел себе охотиться. «Пойду брата искать, где он погиб». Охотился, охотился, зашел он в тот лес — бегаеть заяц золотой; он ево не поймал. Обночился ночевать. Разводить он огонёк, сидить, колбасу режеть, поядаеть и сам себе обогряваеть. Иде не была та старушка:

— Здравствуй, молодой чиловек.

— Здорово.

— Пусти меня обогрецца!

— Иди.

— Я боюся.

— Моя охота не троне.

Кинула она поясок — он в жар кинул, и сделался ей поясок этот жаль. Кинулась она на няво — поймал зверь ее. Зачали ее грызть.

— О, добрый чиловек, пусти мене-к...

— А, шкура, ты моево брата захитила, хочешь и мене!

— Я скажу, иде он есть.

— Ну, скажи и покажи!

Довяла она ево до брата — тут он ее захитил. Сложил он свово брата — лятить сорока. Иде не был сокол — поймал сороку. Сорока говорить:

— Пусти мене, я тебе живых капель принесу.

Пустил он ее. Принясла она живых капель — взбрызнул охоту. Охота поднялась, заревела по своему хозяину и стала лизать ево резаново, слизала охота ево рубчики. Сидять круг ево голубчики: оны загуртовали об хозяину, загоревали. Сбрызнул ево живым каплям, брата.

— Э, брат, я проспал. Да, проспал я, проспал!

— Ну, подем.

Идуть дорогою — разговаривають.

— Брат, я жанилси.

Они на [о]дну лицо, похожи. Кода он охотилси, мимо проходил — у них в гостях был, она обрадывалась — Михал Водыч. Михал Водыч; лицом похожий, охота такая же — за мужа спать укладае. Он заплакал, к стенке отвернулся, ничего он ей ни сказал, поднялся молчаком и пошел. Кода они шли с братом — и разговаривають.

— Я жанился.

— А я с твоей жаной спал!

Вдруг рассердился Михал Водыч и голову с нево снял. Пришел он домой к своей жане молодой. Обрадывался он своей жане молодой, обнимаеть её.

— Што ты вчера обидел меня, а сегодня стал ласкаться? Вчера обидел меня!

Понял он, и загоревал, и пошел он на то место, исцелил он своево брата.

Были оба мертвые и оба исцелились, на родной сястре жанились. Живуть, поживають, добра наживають.

Басенки конец.