Жила-была женщина, родила трех дочерей. Вот кода она замуж выходила, у ней была золотая кольцо. Вот она её положила, она ляжала у ней. Вот так, как у мене три дочки выросли. Осмотрели этаю кольцо и просють: «Мам, дай мне!» — большая; середняя: «Нет, мне, дай мне!» — и меньшая тае прося: «Дай мне!» Меньшия любимая, отдать ей — те будуть сердицца. Она так надумала: «Дай же я вам так скажу: идите в лес, хто больше ягод нарветь, тот сибе колечкю возьметь».
Вот оны [пошли] вместе, большая и середняя, а меньшая одна врозь.
— Ну <...> у ково большей. Посмотрели — у всех поравну.
— Как бы нам тае сястрицу посмотреть, не больше ли она [набрала]...
Эта отвичаеть:
— Должно, больше. И кличуть они ее:
— Сястрица, сястрица! Она им аукнулась:
— Кто там?
— Надо нам домой итить!
— Постойтя, какая хорошая ягодка клубника! Вот те говорять:
— Вот как, [неужли] у ней так много ягод?
Подошли к ней, у ней — [полный] кушинок, <...> с краям полна. Потом они отошли от нее: «Што нам делать с ней? Ведь она кольцо возьметь, и так мать хотела ей отдать, а таперь вовсе оддасть. А давай мы ее убьем, а ягоду поделим, кольцо будем вместе носить: неделю ты поносишь, неделю я!»
Вот они ее убили, вырыли яму, закопали. Приходять домой. Спрашивае мать:
— Где Дуня-то?
— Ни знаим, она наперед нас ушла.
Ну што делать? Мать с этой пор[ы] все горюеть да горюеть, а дочери той нет. А уж прошло пять лет.
Вот однажды при <...> стерёг пастушок в лесе овец. Сел на бугорочик, на том бугорку выросла былинкя, такая прикрасная. И он на нее залюбовался. Взял ее срезал. Срезал и сделал дудычкю и заиграл в неё.
Дудачкя играе и выговаривае ([Куприяниха] поет):
Пыграй, пыграй, пастушок,
пыграй, пыграй, родимый!
Нас были три сястрицы —
одну загубили
за красныю ягодку,
за златой перстянек!
Яму пондравилась дудочкя: играе, сама выговаривае. Интересная дудочкя. «Я, скольки жил, никогда ни видал. Эта чуда-чудная, дива-дивная!» Так он ее торопко держа, штобы ни помять. «Ох, я в деревню-то приду, взыграе — все расслухаютца!»
Пришел он в деревню, взыграл (поет):
Пыграй, пыграй, пастушок,
пыграй, пыграй, родимый!
Нас были три сястрицы —
одну загубили
за красныю ягодку,
за златой перстянек!
Тут народ собралси: «Штой такое за дивная игра?» Там и мать, и отец собралися. И пришли сестры обе её. «Может быть, пастух балуецца», — думають.
И заинтересовала соседки поиграть:
— Дай же я, — говорить, — поиграю!
Он дал дудочку поиграть. Она заиграла (поет):
Пыграй, пыграй, соседка,
пыграй, пыграй, милая!
Нас были три сястрицы —
одну загубили
за красным ягодку,
за златой перстянек!
Потом отец стоить:
— Дай-ка я пыграю.
— Ну, на пыграй. Она говорить (поет):
Пыграй, пыграй, батюшка,
пыграй, пыграй, родимый!
Нас были три сястрицы —
одну загубили
за красныю ягодку,
за златой перстянек!
Тут уже мать заплакала: «Дай-ка я пыграю». Взяла пыграть. Та и играеть (поет);
Пыграй, пыграй, матушка,
пыграй, пыграй, родимая!
Нас были три сястрицы —
одну загубили
за красныю ягодку,
за златой перстянек!
Тут большая сястра: «Дай-ка я пыграю». Она заиграла (поет):
Пыграй, пыграй, сястрица,
пыграй, пыграй, душегубка!
Нас были три сястрицы —
одну загубили
за красныю ягодку,
за златой перстянек!
Те и говорять:
— Што ж, вы — убили?
— Нет.
Повяли пастуха на эту места, иде он срезал. Раскопали её — она ляжыть, как сичас убитая: в пять лет ни сопрела.
Я на похоронах была, мед и водку пила. Ну, прикрасно хоронили.
Там как попам был распев — и куда бежать хто успел, а я за куст села — только што рыбки съела!
Ну, сказочка до конца, а нам — по рюмочки винца! Вот и спасибо на том, што нам поднес дед Харитон.
Увся! Поцалуй, говорить, гуся, нету гуся — я нагнуся!