Мать с сыном жила. Ну и жила мать с сыном, и ходили ёны всё в церьков Богу молитьця. И там было три дивици, всё дивици ходили в церьков. Мать и отци никуды не спускали дочерей, а в церьков только спускали. Ну и так пришли в черьковь опеть, и одна сестра как-то ладила сказать: «Господи Боже!» (а там-то ей мужик этот и приглянулся ей, што женщина ходит с сыном); ладила сказать: «Господи Боже!», а попала сказать: «Васильюшко, подвинься сюды». И Васильюшко подвинулся, взял ю за белы руки и вывел ю в другую черьков, и попа попросил, повеньцялся с этой девицей. А это матери, сыновнёй-то матки, не любо стало, што не спросил у матери и взял ю. Оны в черьквы виньцяютця. Она с черьквы да домой и опеть пошла им стрету (стритить их) и взяла во праву руку водки, зелена вина, взяла во праву руку, во леву руку взяла простой водки. Ну оны идут оттуль, а мать им стрету пришла и Василью подала с правой руки зелено вино, и: «Васильюшко, — скаже, — пей, а Осафьи не давай», — а с левой руки Осафьи подала и: «Осафьюшко, — скаже, — пей, а Василью не давай». А Васильюшко, как пил, так Осафьюшки дал, а Осафьюшка пила и Василью поднесла. Ну, так и пошли оны домой; пировали, столовали. Ну, и тут пришла ночь тёмная: спать нужно; положили молодых спать и вси спать. Оны к утру свету переставились, молодыи, видно, што мать дала. Так оны взяли крутили их; сына крутила, она в травцяту тафту, а невеску крутила в полотно; гроб садила сыну золотом, а невески гроб жемчугом садила. И Васильюшка несли на буйных головах, а Осафьюшку несли на белых на руках. И Васильюшка ложили по остоцьну сторону, а Осафью ложили сажен двацять врозь. И в скором времени выросло два древа: древо на Васильи, а друго на Осафьи. И это с этых древов вершоцьки вместо свились и листоцьки вместо залипились (прутоцьки, листоцьки вместо вершочкамы сошлись). Как малый пойдёт, так подивуэтця, а большой, старый пойдёт, поросплачетця. И мать круцинитця: «Так если бы я знала, я вмести и положила бы».