Записана в д. Яндомозере Петрозаводского уезда, от старушки.

Какой-то досюль был там жил купець, ездил он за море торговать, а жона осталась у его беременна и принесла, покамес он ездил, девушку по колен ножки в золоти, а по локот руки в серебри, на всякой волосиноцьки по скацёной жемцюженки. Ну, она в тую пору, покамес он торговал, жона и то родила ю. Он оттуль поехал было онно, торговал 12 караблей имения; ехал, ехал посерёд моря караблй и стали. Он говорит: «Хто меня держит?» А водянной говорит: «Я держу. Отдай кого дома не знаэшь». Думал, подумал: «Кого не знаю, всих знаю». — «Ну, возьми». И караблй спустил водянной; он и поехал в свою сторону. Домой приежжаэт: жена выходит стретать да эту дивицю за руку ведёт, Соломаниду-ту. Ну, он и задумал, што отдал дочерь, жоны и сказал: «Я дочерь отдал». Жили сколько времени там, под окно и приходит: «Ну, купець, отдай, кого отдал, мы приедем за дочькой к вам». Оны с жоной это слыша, под окном говорит так. Соломанида этого дела не знаат. На другу ночь легли спать и Соломанида легла, а отёць да мать всё обрали имение в доми и уехали с дому. Эта Соломанида прохватилась утром ранёшанько, выстала и нигде никого нет. Там в цюлан сходила да нигде ничого нету, в хлев пришла там один козёл. Ну, козлу в ноги и пала: «Козёл братець, козёл родимый, вези меня куды знаэшь». Козёл ей и говорит: «Ай же ты, Соломанида златоволосая, жила ты с батюшком да с матушкой, козла не знала да йись и пить не давала». Она опеть козлу в ноги: «Козёл братець, козёл родимый, сбереги меня, стереги, а вези куды знаэшь». Он ей и говорит: «Сыщы хомутишко и дровнишка, да свяжись в кубачу (соломянный тукач) и свалис на дровнишка». Ну... она взяла, дровнишка нашла и хомутишко, козла взяла и впрегла в дровни. Козёл ей и говорит: «Сходи в покоах, нет-ли щёти где-нибудь (а лён чешуть) да грёбеня, возьми с собой». Она завязалась в кубачу, на дровни свалилась. Ну, и за ей женихи едуть на стрету — стадо попалось. «Здрасвуй, козёл!» — «Здрасвуйтя, братьци». — «Далёко-ль ты, козёл, направился?» — «А царь вот собрал жалезишко, того да сего, отправил в кузницю». — «А што царь делат? А цариця што делаа?» — «Царь пиво варит да зелено курит, вас гостей в гости ждёт, а цариця то да другоо при-правляат, вас гостей ждёт». — «Што Соломанида златоволоса делаа?» — «Соломанида златоволоса по избы ходит, желты кудри чешет, вас гостей обжидаэт». — «Ну, прощай, козёл!» — «Прощайтя, братьци». Опеть стадо стретилось. «Здрасвуй, козёл!» — «Здрасвуйтя, братьци». — «Дожидаат ли нас царь в гости?» — «Оцень дожидаат». — «А цариця?» — «Приправляэтця». — «Прощай, козёл». — «Прощайтя, братьци». Ну, оны, далёко-ль близко, сколько-ль там шли места, козёл говорит: «Ставай, Соломанида, припади к земли брюшком, а послухай ушком, не идёт ли за намы погона». Она послухала, тут и есь. «Ну, кинь гребень. Стань лес тёмный, от небы до земли, от земли до нёба, от остока до запада, не пройти бы не проехать, ни конному, ни пешому, ни зверю пробегищу и не птици пролетищу». Ну, она взяла, кинула гребень. Вдруг стал лес тёмный. Ну, водянныи начали крыцать и не достали их тут, оны вперёд пошли! Оны там рубили да тюкали (рубили) этот лес; этот лес весь повалили; опеть за нима, догнали близко, тут и е. Ну, он опеть этот козёл слышит, што близко опеть, и говорит: «Ай же, да Соломанида златоволосая, кинь, возьми щеть назад себя, пусь станят лес и гора от неба до зени и от зени до неба, штобы ни зверю пробегищу и водянным ни проходу». Ну, она кинула щеть, стала гора и привелика, на горы лес тёмный и весьма ни проходу, проезду. Ну, водянныи там и остались. Ну, и пришли в ынно королесьво. Ну, и она стала промышлять, вышивать ковры, голову свою кормить и козла также. Ну, потом ёна присмотрела фатерку в поли, живёт старуха там старая, она к этой старухи выдавалась пожить. Сошьёт ковёр, да снесёт в рынок, продаст, да купит немножко шолку, да сиби хлеба, да и с козлом йидят. Козла корми, што сама ее, то и... тым и козла питаэт. Скуро сказка скажетця, а потихоньку дело деетця. Эты ковры там носила да продавала; купил ей ковёр прибогатый купець и видит, што она бедненька ходит скитаэтця, а сама очень красива, и замыслил он ю замуж взеть, а только не знаэ, где она живёт, и присмотрел. Она приходит в рынок, и он на ю смотрит, куды пойдёт. Взяла она хлеба немножко и щолку по надобью и отправилась в эту хизиньку в чысто поле, и он за ней вслед. Приходит за ней вслед и учал ю замуж звать и спрашива: «Как тебя зовуть?» Она говорит: «Меня зовуть Соломанидой». Ну, ёна замуж за него походит, а условие делаат: «Я йись, што и козёл йись». Он ей и говорит, што «козёл видь поганый, миня люди хорошо знають, так будет нихорошо». Ну, она и говорит: «Я так замуж не иду». Он в достали и согласился, што ю и взял замуж, а у ей хлеба, што в брюхи, платья, што на сиби, и одёжи никакой нету. Ну, он ю сокрутил, повеньцялись и сокрутил, она этого козла корми, гди сама, тут и козёл. Ну, она понеслась. Принесла мальцика, ну, а свёкор пошол бабки искать — попадаэтця Егибиха встрету. «Куды, старик, пошол?» — «Бабки искать». — «А возьми меня». — «А поди, старуха, всё ровно». Ну, она бабила младеньца, с ей в байну ходила, а эту Соломаниду туды к водянникам и отпустила, а свою дочерь на место. Эта Егибихина дочь стала жить и стала мужу говорить: «Иван-царевиць, сына несу, свинина мяса хочю». Ну, а этот мальцик, который у Соломаниды принесён, не живёт хорошо, вопит, а эта Егибихина дочь тешит его худо, а уж козла всё убить велит. Он ей и говорит: «Соломанида златоволосая, как я тибя замуж брал, то ты говорила, што я йись, то и козёл йись, а нынь козла не любишь и сына своого худо тешишь». Она опеть ему и говорит: «Сына несу, сырого мяса хочю, убей козла». Ну, ему што делать? Он взял, ножик наточил и пошол козла убивать. Пришол ему в хлев, х козлу. Козёл ему в ноги и пал: «Иван-царевиць, спусти миня на улицьку сходить, свежей водушки напитьця, а с белым светушком проститьця, то што ты меня и зарежешь». Он взял, спустил козла на берег. Козёл пришол к берегу и говорит: «Ой же ты, Соломанида златоволосая, сестрица моа родимая, есь ли тебе вольняя волюшка выйти с синего морюшка, со мной роспроститьця». Ну, эта Соломо-нида утушкой и подплыла, взяла это платье скинула, эты утушкины перья срыла, стала молодой молодицей, по-старому; слёзно, горько стала плакать. Ну, и поплакала да и роспростилась, она пошла своей чередой, а он взад. Он приходи поздо, резать его сегоднешнего дня некогда, до утра и оставил. Пало ему в голову сходить бы к этой бабушки, поспросить, што же эдак Соломонида козла велит убить. Ну, и приходи к бабушки: «Старушка бабушка, у меня, как я Соломаниду брал, так Соломанида говорила, што я йись, то и козёл йись, а нынь козла убить велит и сына своого не любит». Эта старушка и говорит ему: «Иван-царевиць, это не твоя Соломанида златоволосая, этой хоть волосы золотыи да набивныи, это Егибихина доци, а твоя Соломанида отпущена к водянникам». Он весьма заплакал, она говорит: «Не плачь, мы доступим, сходи в кузницю, скуй прут жалезный и скуй клещи крепкии и приходи ко мни». Ну, он сходил в кузницю, сковал прут железный и клещи крепкии, с кузници пошол, к бабушки и зашол. Бабушка ему наказыват: «Придёшь домой, станет тебя жена посылать: поди, муж, убей козла, — ты возьми козла, козёл, буде станет даватьця на берег, козла на берег и отпусти, возьми угольев горяцих в горшок большой и наклади, сам за козлом туды всед и поди. Кузёл как приклицет Соломаниду, Соломанида приплывёт к берегу, строэт с себя платья утицьи, по-старому и будет, ты возьми платья в горшок клади да и сожги на угольях. Оны, как стануть плакать с козлом, она щёвер (дурной дух от горения) и услышит и будет этых платьев искать. Ты сгреби ю, возьми клещьмы и прутом свищи, што можешь. Ну, она повёрнетця уж всякой тварью, што на свете есь, гадом, скакухой (лягухой), за тым повернетьця золотым веретешечьком, ты возьми, веретешецько переломи, пятку кинь назад, а щопотку наперёд, — назади стань золота гора, напереди стань молода жена, лучше старого и прежнего». Ну, он и пошол домой, опеть жена и учала его посылать, што убей козла, мяса хочю свинина горазно, сына несу, так... Он розсерделся в серьцах, хватил ножик, ну и пошол козла убивать. Приходит к ему в хлев, козёл опеть напал молитьця, в ноги пал: «Иван-царевиць, спусти меня на бережок сходить, свежей водушки напитьця, копытьцяв помыть, да с белым све-тушком проститьця». Ну, он взял, спустил козла на берег опеть и сам за козлом вслед, взял прут и клещи и горшок с угольямы с горячима. Приходи на берег за козлом. Козёл на берегу сидит и слёзно плацет и во слезах не видит хозяина. «Ай же ты, Соломанида златоволосая. Есь ли тебе вольняя волюшка выйти из синего морюшка, со мной роспроститьця, востры ножи наточены, зарезать хочуть». Эта Соломанида к бережку и приплыла утушкой, взяла, эты перья срыла с себя, схватились с козлом берёменем и умильне словамы прицитаат, болезно очень плачють. Ну, этот Иван-царевич проплакал, на их смотряци. Взял эту кожерину, перья-то эты бросил в огонь, и пошол щёвер, и это Соломанида и схватилась за кужерину, уцяла хватать, а и надеть нечего и почала по закустовью бегать, искать, взять нецего. Он взял, Иван-царевич, хватил ю клещамы крепкима, зажал крепко и почал прутом хлыстать железным. Так уж она всяко повёртывалась: зверями, медведями и какой твари на свети нет, так тым не повернулась, а то всим, повярнулась золотым веретешечком. Взял, золотоо веретешечько переломил через коленко, пятку кинул назад, а щопотку наперёд. «Назади стань золота гора, на переди стань молода жена лучше старого и прежняго». Она как поворотилась молодицей, так вдвойни стала лучше, што была. Ну, он взял их, домой повёл, козла и жону; эту Егибихину доцерь взял, привязал к тридевети жеребьцям необъежжанным да спустил в чисто поле; ю жаребьци розлягали, роспинали, по чисту полю розстреляли (ну, хоть ростаскали, хоть). Ну, тым дело и кончилось; а он с этой царевной стал жить и лучше старого, лучше прежнего, и козла стали кормить, ащё лучше наблюдать. Ну и всё.